Синодальный Отдел
Московского Патриархата
по взаимодействию с Вооруженными Силами и правоохранительными органами

   
 
Демографическая война в России
Генерал Каппель. Возвращение.
IV Сборы военного духовенства
V Сборы военного духовенства
ХVI Рождественские Чтения. Военная секция
Поиск по сайту
rss2
rss2
В.А. ЗИНОВЬЕВ [68] КАППЕЛЕВЦЫ В ЗАБАЙКАЛЬЕ Версия для печати Отправить на e-mail
Настоящие записки являются моими личными воспоминаниями, относящимися к периоду гражданской войны в Забайкалье с мая по конец ноября 1920 года, то есть к тому периоду, когда я вместе с остатками армии Восточного фронта адмирала Колчака после "Каппелевского похода", пройдя около пяти тысяч верст походным порядком, прибыл в марте 1920 года в Забайкалье.

В апреле 1920 года, на самые праздники Пасхи, не успев еще отдохнуть, мы выдержали натиск красных на Читу, следовавшими за нами по пятам со стороны Иркутска; его мы отбили, правда, с помощью японцев. В конце того же месяца красные повторили свое наступление, но уже с большей силой, но также были отброшены нами за Яблоновый хребет. В этом случае японцы сыграли также решительную роль в нашем успехе. Вообще, надо сказать, что в дальнейшем, как и будет освещено, борьба в Забайкалье не носила того характера, которым так отличался период нашего Белого движения на Волге и в Сибири в 1918-1919 гг.

Белое движение пришло в Забайкалье с каппелевцами уже выдохнувшимся, и идея была побеждена. Оставалась масса людей, которая не хотела примириться с коммунизмом. Таким образом, при помощи японцев мы смогли продержаться в Забайкалье, перед тем, как рассыпаться по всему свету, почти год.

Ушли японцы, и наступил конец...

Ротмистр Зиновьев.
Апреля, 15 дня, 1927 г.
Прага, Чехословакия.



* * *

В мае месяце 1920 года я был переведен во 2-й авиационный отряд. К этому времени общая обстановка на фронте представлялась в таком виде: на западе от Читы наши части (Сводно-Кавалерийский полк из частей кавалерийской дивизии) занимали станцию Могзон на линии Яблонового хребта. В районе станции Даурия был расположен 1-й Забайкальский корпус. Район Нерчинска - 2-й корпус (генерал Вержбицкий). Район Сретенска - 3-й корпус (генерал Молчанов). Эти два последних корпуса или, как их называли, "каппелевцы" являлись остатками армии А.В. Колчака. Кроме того, части 5-й японской дивизии занимали станцию Песчинку около Читы, а также Нерчинск и Сретенск. В данном случае, японцы принимали активное участие в боях с большевиками, и надо сказать, что благодаря ним, попытки большевиков овладеть Забайкальем не могли привести к успеху. А таких попыток было несколько, начиная с апреля месяца, но в результате, по-видимому, само красное командование поняло, что до тех пор, пока японские войска сами не уйдут из Забайкалья, все усилия с их стороны прижать наши части к китайской границе, заставив их, таким образом, интернироваться, останутся тщетными. В связи с этими соображениями, со стороны главного иркутского направления большевики держали себя весьма пассивно и по соглашению с японским командованием не переходили линии Яблонового хребта.

На амурском направлении, где наши части были выдвинуты до станции Бушулей, со стороны Благовещенской группы Антонова проявлялась уже большая активность. В этих районах большевики пользовались поддержкой местного населения, которое формировало партизанские отряды. В особенности кишел такими отрядами район на юг от Нерчинска и Сретенска вплоть до самой реки Аргуни.

Я думаю, что здесь-то было бы небезынтересно отметить сложившиеся взаимоотношения в то время между нашими частями, так называемыми "каппелевцами" и "семеновцами". Дело в том, что к моменту прихода Сибирской армии в Забайкалье, сделавшей знаменитый "Ледовый поход" почти от Урала за Байкал, у атамана Семенова, кроме Маньчжурской дивизии (генерал Тирбах), дивизии генерала Унгерна, который был склонен не особенно подчиняться атаману и небольшого количества бурятских и забайкальских казачьих частей, да нескольких броневых поездов - других боеспособных подразделений не было. Среди них были также случаи перехода к красным. Сибирская же армия или "каппелевцы" состояла из уральцев, уфимских татар, волжан, оренбургских казаков, воткинских и ижевских рабочих (сибиряков почти не осталось). Все это были люди, добровольно бросившие свой родной дом, семьи, спаянные между собой идеей борьбы с коммунистами и непрерывными двухлетними боями и походами. Эти части, конечно, в боевом отношении были несравненно выше по количеству и по качеству частей атамана Семенова. К тому времени чувствовалась все-таки некоторая усталость, и вера в успех была потеряна. Воевали потому, что другого выхода уже не было. Единственное препятствие для большевиков представляли японцы, которые действительно были боевой мощью, что подбадривало уставшие, вымотанные войска.

В высшем командовании тоже не было единения. У Семенова - с бароном Унгерном. У "каппелевцев" в своей среде этого явления не наблюдалось, но благодаря тому, что Главнокомандующим был атаман, ушел из армии генерал Войцеховский, который довел Сибирскую армию до Забайкалья, человек, несомненно, выдающийся как военачальник. Позже ушел и генерал Лохвицкий. Этот разлад между "каппелевцами" и "семеновцами" чувствовался и ниже, вплоть до солдатских масс. Правда, делались попытки как будто объединить эти две группы. Так, генерал Нечаев был назначен (он пользовался большим авторитетом и любовью среди "каппелевцев") начальником гарнизона города Читы, а затем - начальником Маньчжурской дивизии...

Семенов, сам лично храбрый, решительный, как строевой начальник, не лишенный той казачьей хитрости в сфере партизанской войны, несомненно, должен был играть крупную роль. Но когда ему пришлось столкнуться с вопросами государственного строительства, то благодаря тому, что он не смог найти опытных людей, да и стекались к нему больше все политические авантюристы, желавшие поживиться за счет золотого запаса, то в это время он никак себя не проявил. Да и, пожалуй, в то время трудно было уже что-нибудь сделать. Медленно, но верно приближался последний акт гибели Белого движения в Сибири.

Но все-таки что-то нужно было делать. Воспользовавшись тем обстоятельством, что с запада мы были как бы гарантированы от наступления большевиков благодаря вмешательству японцев, наше командование решило предпринять большую операцию, имеющую конечной целью очищение Нерчинского и Сретенского районов от большевицких, довольно значительных партизанских частей. И Нерчинск, и Сретенск к тому времени были как будто на положении осажденных крепостей.

Операция началась 4 июня и продолжалась до 5 июля 1920 года, когда опять вмешались японцы и заключили с красными на всех фронтах перемирие и начали готовиться к эвакуации из Забайкалья.

Вся предпринятая операция была построена на одновременном концентрированном наступлении с разных фронтов к одной конечной цели. Барон Унгерн (1-й корпус) должен был наступать от станции Даурия на север к реке Аргуни. Генерал Вержбицкий (2-й корпус не в полном составе) - на юго-восток - на Кавыкучи-Газимурское и далее, где он должен был войти в соприкосновение с 1-м корпусом. От Сретенска через Газимурский хребет наступал 3-й корпус - на Нерчинский завод. Из трех авиаотрядов, имевшихся у нас в то время, первый был оставлен в Чите, Маньчжурский был на отлете от главного направления, и поэтому вся тяжесть авиационной работы за все время операции легла исключительно на 2-й авиаотряд, приданный ко 2-му корпусу, но обслуживавшего, фактически, всю армию и исполнявшего задания как походного штаба армии, так и 2-го и 3-го корпусов. При условии чрезвычайно пересеченной местности и удаленности корпусов друг от друга и полного отсутствия телеграфа, налаживание связи было конным частям непосильно, тем более что партизанские отряды систематически уничтожали наши мелкие части и посты летучей почты. Нужно подчеркнуть, что в условиях гражданской войны отыскание своей двигающейся колонны - дело весьма трудное и рискованное, так как не было ни у нас, ни у красных определенных знаков отличия, и поэтому существенной разницы между внешним видом наших и красных колонн с высоты уловить невозможно. Опознавательные знаки часто были известны и красным, приходилось действовать скорее чутьем, рискуя спуститься на колонну противника, результатом такой ошибки был бы расстрел...

Штаб армии выделил походный штаб, который прибыл в Нерчинск. Начальником походного штаба был назначен тогдашний генерал-квартирмейстер штаба Дальневосточной армии - Генерального штаба генерал Пучков. Части 2-го корпуса были под командованием начальника Омской дивизии генерала Смолина. 3-й корпус вышел в полном составе с генералом Молчановым.

Преследуя красных в исключительно трудных условиях по пересеченной, покрытой тайгой местности, наши части с успехом продвигались вперед. Хотя надо все-таки сказать, что красные отходили, частью распылившись по тайге, и по проходу наших войск снова собирались и нападали на наши тылы. С 1-м корпусом вышла маленькая заминка. "Сумасшедший барон", как называли Унгерна, в ответ на последовавший ему приказ и директиву о предстоящей операции, прислал в штаб армии по телефону следующий ответ: "теперь весна, птички поют, продаю лошадей и покупаю верблюдов. Иду в Монголию". Не ручаюсь за фотографическую точность этого ответа, но приблизительно такими словами он и ответил. Много труда стоило уломать Унгерна, и, наконец, с некоторым запозданием, он двинулся. В общем, вся операция закончилась удачно. Красных удалось прижать к Аргуни и разбить, несмотря на все трудности этого похода. Здесь я все-таки хочу сказать, что наш авиаотряд, который состоял из трех аппаратов, работал, по отзывам всех высших начальников, идеально. Для подтверждения привожу следующий документ:


ПРИКАЗ

2-му стрелковому корпусу

Город Нерчинск

10 июля 1920 г.


Согласно приказанию командующего Дальневосточной армией, состоящий при штабе корпуса 2-й авиационный отряд подлежит немедленному отправлению в Читу.

Расставаясь с отрядом, я считаю необходимым обратить внимание на его хотя и короткую, но славную боевую работу. Я считаю своим долгом отметить среди мужества и героизма многих трудную и славную, дерзкую и смелую работу летчиков 2-го авиаотряда - достойных преемников славной русской авиации - неоценимую пользу, которую они оказали вверенному мне корпусу и всей Русской армии в ее боевой работе.

Смелые в опасности, храбрые в полете и неутомимые в работе, эти летчики дали все, что ждала от них русская армия.

В приказе нет ни возможности, ни места перечислить всего, что сделано отрядом в короткое время его пребывания в рядах корпуса.

Достаточно сказать, что в течение времени меньше месяца они совершили 55 полетов продолжительностью 152 часа.

Наши летчики 4-го июля приносят огромную пользу армии тем, что начался отход красных к востоку, чем они дают основание нашему командованию ускорить операцию и своевременным движением конницы в тыл захватить красных у Газимурского завода.

В период с 14-го по 24-е июня, когда, бросившись за бегущими красными, 3-й корпус теряет связь с другими корпусами и командованием, лишь летчики-орлы во главе со своим начальником отряда войсковым старшиной Качуриным, невзирая на дождь, туман и ветер, смело летели туда, за далекий хребет, чтобы там или исполнить свою задачу, или найти себе смерть.

Среди тяжкого безвременья, когда от тяжелой шестилетней борьбы опускаются руки и тупеет сердце, славная работа русских летчиков да послужит нам примером в доблести и труде.

С особым удовольствием я отмечаю работу начальника отряда, войскового старшину Качурина, совершившего наиболее трудные полеты и своим мужеством и умением, смелостью и энергией показавшего себя достойным высокой чести стоять во главе своего отряда.

От лица дорогого нам дела, от своего имени и войск корпуса, прошу принять начальника отряда, летчика войскового старшину Качурина, всех летчиков, летчиков-наблюдателей, господ офицеров-механиков, мотористов и солдат 2-го авиаотряда горячее русское СПАСИБО за их работу, за их готовность каждую минуту умереть, неся свою жизнь на алтарь борьбы за правое дело, за славу и честь Русской Авиации.


Подлинный, подписал
генерал-лейтенант Вержбицкий.

Начальник штаба
Генерального штаба генерал-майор Касаткин.

С подлинным верно:
адъютант, летчик-наблюдатель
поручик Викторов.




В первых числах июля 1920 года мы узнаем, что японцы уходят из Забайкалья и заключают перемирие между нашими и красными на всех фронтах.

Началом перемирия назначается 8 часов утра 10 июля 1920 года. Утром того же дня, в 5 часов вылетели мы с аэродрома на станцию Бушулей, захватив с собой бомбы. По имеющимся сведениям, на этой станции должен был находиться штаб красных Антонова, прибывший для переговоров о перемирии с японцами.

Было чудное летнее утро. В воздухе было спокойно, не болтало. Подойдя на большой высоте, чтобы не было слышно шума мотора, у самой станции мы сразу снизились до пятисот метров. На путях стояли эшелоны. Движения не было заметно. Первая бомба, удачно попавшая между эшелонами, сразу разбудила все кругом. Один за другим получали наши подарки красные ко дню перемирия. Было видно сверху, как из одного вагона повалил густой дым. Через минуту станция представляла из себя растревоженный муравейник. Красные, как муравьи, стали разбегаться во все стороны, выскакивая из эшелонов и скрываясь в соседнем лесу. Под аппаратом появились белые дымки от рвущихся шрапнелей. Вот, наконец, и последняя бомба. Сделав еще один круг над станцией, взяли направление на Нерчинск и пошли обратно.

"Вот тебе и конец войны" - думалось. Но еще был не конец, было только начало конца. Перемирие было заключено. Японцы постепенно эвакуировали Забайкалье, забирая с собой и публичные дома, которые были привезены ими из Японии для своих солдат. Все это происходило без спешки. К сентябрю месяцу последние японские солдаты покинули Забайкалье.

Наши части были растянуты от Читы, немного выдвинувшись своими передовыми позициями (Уфимская кавалерийская дивизия полковника Козакова) и назад на восток, до границы Китая, до станции Манчжурия (фактически, до станции Даурия, так как Манчжурия и первый разъезд от нее были заняты китайцами). В наших руках была линия железной дороги. На севере, юге, западе находились красные, стянувшие свои освободившиеся силы из Благовещенска, за оставлением нами Сретенска и Нерчинска, а также подвезя свежие части из Иркутска. На востоке же были китайцы, которые заявили, что через свою территорию нас с оружием они не пропустят.

Наш отряд с аэропланами помещался на станции Шарасун (недалеко от китайской границы). Приходилось летать по несколько раз в неделю в Читу, в штаб армии, производить разведку и убеждаться накоплению красных со всех сторон. Было ясно, что вопрос только времени, когда они вздумают нас сбить с линии железной дороги. Мы спокойно следили и выжидали дальнейшего развития событий.

Однажды в начале октября, выйдя утром из своего вагона, я увидел, что со стороны Даурии по дороге на юг в Монголию тянется колонна всадников. То был барон Унгерн, который во главе со своим отрядом из двух тысяч человек уходил в Монголию. Отряд состоял исключительно из конницы, почти каждый всадник имел на себе две винтовки и вел в заводе одну или двух лошадей. По-видимому, барон решил развернуть свой отряд уже на месте, что он впоследствии и сделал. Части были хорошо одеты и вообще производили отличный вид.

Личность барона Унгерна фон Штернберга была... замечательна у нас на востоке и в дальнейшем - в Монголии, так как он фактически первый освободил монголов от китайского ига...

Обладая большими средствами, даже после революции (все его достояние находилось в Монголии), он был крайне неприхотлив. Образ жизни вел почти аскета. В то же время он умел быть жестоким до крайности. На сопках около Даурии, его двухлетней резиденции, сотни и сотни людей простились с жизнью, и надо сказать, что среди них были и ни в чем не повинные. Суд у него всегда был скорый, но не всегда правый. Отлично владея монгольским и китайским языками, он пользовался большим уважением и почтением среди бурят и монголов. Его знали не только князья и ламы, но, чему я был свидетель, простые монголы с гордостью говорили про него, называя "своим князем". Перед своим походом в Монголию он летал на аэроплане в один из буддийских монастырей, где ему ламы гадали и дали благословение. Его идеей было освободить Монголию: "Освобожденная Монголия может спасти Россию от коммунистического разрушения". В противоположность многим, считавшим, что рука помощи может быть протянута нам с запада, он базировался на восток. Как лично мы увидели в дальнейшем, и то, и другое мнения были ошибочными, но, во всяком случае, его идея была оригинальнее и имела, пожалуй, больше органической связи в совокупности со всей историей развития России, чем первая.

Как бы там ни было, несмотря на все темные стороны даурской контрразведки, которую возглавлял своего рода "О знаменитость" всего Забайкалья "полковник" Сипайлов, невзирая на все чудачества Унгерна, вроде тех, когда он приказывал привязывать в конский станок офицера, проворовавшегося на фураже, и оставить без пищи. Несмотря на все это, у него нельзя не отметить некоторую идейность и необыкновенно волевую энергию, что значительно выделяло его среди остальных руководителей Белого движения в Забайкалье и вообще на востоке.

После занятия нашими частями линии железной дороги Манчжурия - Чита, атаман переехал со своим штабом на станцию Борзя. Штаб же Дальневосточной армии храбро продолжал оставаться в Чите. Командармом вместо генерала Лохвицкого был назначен генерал Вержбицкий.

Данные воздушной и войсковой разведки давали основание предполагать, что красные подтягивают со всех сторон свои силы и готовятся к решительному удару, чтобы сбить нас с железной дороги на юг, заставив уйти в Монголию или в Китай.

Откровенно говоря, мы все отлично знали, что такой конец должен был наступить рано или поздно. Весь вопрос сводился к тому, чтобы вовремя уйти и было бы куда уйти. Ходили слухи, что ввиду того, что китайцы не пропустят наши части по Восточно-Китайской железной дороге (хотя эта дорога была на правах экстерриториальности по отношению к Китаю), придется пробиваться к станции Пограничной до Владивостока. О Монголии не говорили. Надо сказать, что японцы относились к нам весьма покровительственно, и потому мы инстинктивно тянулись за ними. Они очень неохотно, под давлением требований международной политики, главным образом, из-за сильного влияния США, очищали нашу восточную окраину. Интересно отметить, что за время своего почти трехлетнего пребывания в Забайкалье и в Приморской области они вели мудрую политику по отношению к местному населению. Никаких насилий, грабежей, реквизиций ими не производилось. Наоборот, благодаря притоку извне золотой валюты (они расплачивались иеной, которая равнялась нашему золотому рублю), население только выгадывало. Японская армия вообще производила отличное впечатление. Из всех родов оружия у нее выделяется пехота. Несколько раз мне приходилось наблюдать ее действие в бою. По своей стойкости, выносливости, спокойному и презрительному отношению к смерти японский пехотинец является одним из лучших в мире.

Артиллерия также у японцев стоит на большой высоте. Кавалерия и авиация - много слабее. Японец - не кавалерист по духу и по натуре. Своих лошадей у них нет. Конский состав пополняется австралийскими лошадями. Этот тип лошади не отличается выносливостью, крепостью ног и сухостью сложения. Также японцы неспособны к авиации. Японец может быть идеальным механиком-мотористом, конструктором, но не летчиком. Я думаю, что у них недостаточно развито чувство слуха и известного ритма, необходимого в этой области. Но, конечно, это не значит, что они не смогут поставить эту отрасль на достаточную высоту, так как вообще, я могу заметить по своим наблюдениям, когда мне пришлось жить в Японии около полутора лет, они отличаются крайним упорством, методичностью и настойчивостью в достижении своих намеченных целей. Чтобы покончить с этой маленькой характеристикой японской армии, необходимо добавить еще две особенности всякого японца. Первая относится скорее к недостатку: неспособность быстро сообразить, схватить мысль "налету", так как они - большие "тугодумы", но это обстоятельство может зависеть от врожденной у них методичности и спокойствия во всех их поступках и решениях. Другая же является большим достоинством и необходимым качеством, в особенности, в военном деле - это их поразительное умение молчать, когда нужно. В каких бы вы не были хороших и дружеских отношениях с любым офицером-японцем, частным образом нельзя никогда добиться от него никаких сведений об их передвижениях и всех их планах.

Как бы там ни складывалась дальнейшая обстановка борьбы на востоке, японцы все-таки продолжали вести покровительственную политику по отношению к нашей армии, и, видимо, хотели нас еще использовать в Приморской области на время своего пребывания там. Несомненно, они себе ясно отдавали отчет уже тогда в той опасности, которую несет с собой коммунизм. Им нужно было оградить от него Корею. И теперь, как мы и видим, благодаря своей своевременной правильной оценке коммунизма, они до сих пор сохранили Корею от этого тлетворного разложения.

Китайское командование поставило наше начальство в известность, что наши авиационные аппараты должны быть сданы при переходе китайской границы. Тогда решено было часть негодных из них уничтожить, а остальные - разобрать и в таком виде попытаться под японским флагом (конечно, с ведома самих японцев) перевезти в район станции Пограничная. Лучший же аппарата с военным летчиком, полковником Качуриным, должен был лететь по направлению в Японию, в Токио. Причем, первый этап был намечен в Чан-Чуне (в Харбине опасались осложнений с китайцами), затем - Мукден, Сеул, Симоносэки и Токио. Все расстояние равнялось двум с лишним тысячам километров, причем первый этап - станция Шарасун - Чан-Чунь может быть наиболее затруднительным, так как приходилось покрывать расстояние без возможности посадки около тысячи двухсот километров над китайской территорией. Так прошел сентябрь, и в последних числах октября разыгрался последний акт нашей Забайкальской эпопеи.

Я вылетел по старому стилю 19 октября со своим командиром отряда полковником Качуриным с нашего аэродрома, как обычно, в штаб армии, в Читу, с целью очередной разведки. В этот же день прибыл в Читу и атаман. Результаты разведки дали основание думать, что красные усиленно подготавливают свой последний натиск на нас. В их расположении было заметно сильное оживление, движение частей к железной дороге. Военная разведка подтвердила наши донесения.

После обеда, к вечеру вылетев второй раз, что красные уже наступают на станцию Агу, где стояла наша Оренбургская казачья бригада. Не успели мы по прибытии доложить об этом в штаб, как было получено донесение от начальника Манчжурской дивизии, генерала Нечаева, что со стороны Макавеево красные уже повели и на него наступление, атаки которых им пока успешно отбиваются, с оренбуржцами телеграфная связь была уже прервана. По слухам, они очистили станцию и отошли на юг. У станции Песчанки появились разъезды красных. По всей вероятности, красные были хорошо осведомлены о том, что в данное время атаман и штаб находятся в Чите, и поэтому они спешили отрезать ее и захватить. Тогда решено было, что Атаман перелетит на нашем аппарате в Даурию. Так как наш аппарата был двухместным, системы "Сальмсон", то атаман с моим командиром на другой день, то есть 20 октября, вылетели из Читы и в тот же день благополучно спустились через 3 часа 10 минут на станции Даурия, пролетев около 500 километров.

Я, "спешенный" со своего "коня", остался в Чите. Командир обещал прилететь сам или прислать кого-нибудь за мной на другое утро. Но мне уже не пришлось ждать другого утра. Красные уже днем повели наступление на Читу. Уфимской кавалерийской дивизии, оборонявшей подступы к Чите, был дан приказ держаться до ночи, а затем постепенно отходить за Читу к станции Песчанка. В городе был необычный вид для оставляемого населенного пункта. Не было суеты, обычной в таких случаях паники, толп беженцев. Все было спокойно. Кто хотел, имел уже давно возможность выехать. Когда стемнело, лишь доносилась ружейная перестрелка со стороны позиций, занимаемых Уфимцами и отдаленные орудийные раскаты по направлению к станции Макавеево.

На вокзале было все также мирно и спокойно, даже более мертво, чем в обычное время. Только поезд штаба армии и броневик готовились к отходу.

Я сел в штабной вагон и около 10 часов вечера мы тихо тронулись, оставляя Читу. Растянувшись на верхней полке, я сладко уснул. Просыпаясь ночью, я замечал, что мы ползем черепашьим ходом или, большей частью, стоим на месте.

Проснувшись поздно и выглянув в окно, вижу, что стоим на станции Кручина. За ночь отошли верст на сорок от Читы. Ну что же, и то хорошо. Со стороны Макавеево, которое было в верстах 10-12 от нас, ясно доносилась орудийная и ружейная стрельба. Видно, дело там серьезное.

Штаб все надеялся, что генералу Нечаеву удастся отбросить красных от железной дороги и мы сможем с эшелоном протолкнуться дальше. Маньчжурская дивизия уже третий день отбивала упорные атаки красных, с большим ожесточением наседавших на нее.

Я смотрел в окно, как мимо станции по дороге тянулся обоз Уфимцев. У солдат были усталые, спокойные и равнодушные лица, скуластые лица уфимских татар с раскосыми глазами. Да, далеко занесло их от своих родных уфимских деревень. От Белой, Чусовой, Красноуфимска... Как это было все давно и как далеко... А затем Челябинск, знаменитая станция Петухово, Омск, Новониколаевск, Тайга, Красноярск, где закончили свое существование армии Восточного фронта, и только сравнительно небольшая горсточка "каппелевцев" сумела пробиться дальше. А переход по реке Кан, который отнял у нас нашего любимого Вождя генерала Каппеля, когда среди тайги по трескучему сибирскому морозу двигались мы в продолжении 35 часов, проваливаясь в полыньи, образованные благодаря теплым ключам... Нижнеудинск, Петровский завод, где красные сделали последнюю попытку задержать и разбить нас, но мы, как раскачавшийся таран, вышвырнули их со своей дороги... И вот еще один этап - прошли Читу... Куда дальше?! Что же, остается еще только Владивосток, шестая тысяча верст... Да, видно не судьба быть победителями нам сейчас...

Мысленно перед глазами проходила целая вереница друзей-приятелей - убитых, расстрелянных, застрелившихся, умерших от ран и от тифа за этот наш долгий сибирский путь, как зимняя северная ночь. Был порыв, была вера, была красота в смерти... Да, видно, Бог судил иначе...

Мои невеселые мысли прервал громкий разговор рядом в купе: "Нужно посылать за подводами... Будем разгружаться... Генерал Нечаев доносит, что взять обратно станцию не удается, красные охватывают его правый фланг"... Ну, если Костя Нечаев ничего не может сделать, то уже, вероятно, дальше - тупик, этот зря не будет беспокоиться...

Послали за подводами в соседнюю деревню. У меня, слава Богу, вещей никаких не было. Перед отъездом раздобыл себе винтовку. С ней все-таки вернее, чем с револьвером.

В вагоне шли оживленные разговоры. Адъютант командарма, подпоручик П., с озабоченным видом обращается к полковнику Генерального штаба Н., во всех случаях жизни спокойному, хладнокровному и большому весельчаку:

- Господин полковник, а почему же мы здесь у них стоим так долго? Красные уже заняли Песчанку. Когда же мы будем выгружаться?

- Своевременно или несколько позже, - следует монотонный ответ.

Видимо, такое решение вопроса не удовлетворяет молодого офицера:

- А почему, в сущности говоря, мы сразу не выгрузились, а стоим на этой паршивой станции уже битых 10 часов?

- Э, батенька, видно, что Вы молодой. Прыткий какой. План отступления уже давно был составлен, - слышится густой размеренный бас - и вот, когда составляли, конечно, о штабе подумали, куда ему двигаться из Читы. Посмотрели на карту - много станций. Какую из них выбрать подходящую? Вот и увидели - станция Кручина и решили, что она и есть самая подходящая по названию для всех нас. Вот потому и стоим теперь.

Общий хохот покрыл его слова. Наконец, пришли подводы. И скоро от станции по направлению к первой деревне, которая была в 10 верстах на юг, вытянулась по дороге колонна штаба. Там предполагалась ночевка. Полковник Козаков со своими уфимцами, который был в соприкосновении с красными, следовавшими из Читы, к вечеру тоже должен был подойти туда.

Первой моей заботой и стало раздобыть себе лошадь и седло. Перспектива "понужать" (сибирское выражение "понужай" - погоняй) - во время каппелевского похода привилась у нас в армии и означала скорее двигаться на своих двоих или трястись на ползущей шагом телеге 500 верст - не улыбалась.

На другое утро я уже восседал верхом на маленькой "монголке", которую купил у священника за двадцать рублей золотом. Сидеть на этих лошадях надо приспособившись, "по-бурятски", то есть не в разрезе седла, а полубоком, тогда выходит очень покойно, как в люльке. Настоящих аллюров у них нет, но передвигаться на них можно очень быстро, в пище они неприхотливы и необыкновенно выносливы.

Буряты и монголы держат их круглый год в степи на подножном корме в табунах. Иногда такой табун приходится разыскивать за сотни верст от стоянки. Зимой они себе отрывают копытом корм из-под снега. Нередко бывают случаи, когда гибнут целые табуны в сотни голов во время буранов или же падают от бескормицы, когда такой табун попадает в местность, покрытую обледенелой коркой. Буряты и монголы - природные ездоки. Так называемая "пантуфлева почта" среди них распространена в большой степени, причем скорость в передаче сведений достигается поразительная. Приходилось быть свидетелем во время этого перехода, когда мы посредством бурят через 10-12 часов уже знали о передвижении красных и наших войск на расстоянии 150-200 верст.

Штаб армии остался совершенно изолированным от войск. Единственная часть, оставшаяся в его распоряжении - Уфимская кавалерийская дивизия, которая двигалась вместе с ним. Но это не имело особого значения в настоящее время в смысле управления войсками. Все было заранее предусмотрено. Весь вопрос сводился к тому, чтобы благополучно отойти на линию реки Борзя, откуда предполагалось дать отпор красным и затем, имея уже у себя все части в кулаке, перекатами отходить к Манчжурии. Нам все-таки следовало поторопиться, чтобы красные не успели перерезать нам путь, спустившись на юг со станции Аги или же со станции Оловянной.

На третий день нашего похода, как это всегда бывает в Забайкалье, вдруг неожиданно наступила зима, выпал снег, и сразу хватил мороз градусов в 20. Так как негде было достать теплого обмундирования и валенок (пимов), в армии было много случаев обморожения. До Дульдургинской мы добрались 27-го октября (район Акши). Ночью красные напали на наше расположение. Завязался бой, но красные довольно прочно засели в сопках. Чтобы не тратить попусту время и не мотать людей, ночью же мы двинулись дальше.

Дойдя до реки Онон, чтобы скорее добраться к себе в отряд, я решил дальше уже двигаться самостоятельно, тем более что Уфимская кавалерийская дивизия уже получила боевое задание - прикрывать отходящие наши части - и двинулась вдоль реки Онон. Штаб же, перейдя в Кар Кулусутай, взял направление на север к линии железной дороги.

Я нашел себе попутчика, ротмистра В. 1-го авиаотряда, который возвращался из командировки в Читу. К счастью, у нас был с собой компас, так как до Даурии расстояние было сто с лишним верст среди сопок. Без всяких уже поселков и без дорог.

Вышли мы 4 ноября утром и на своих "монголках" "собачьей рысью" поплелись на восток. Двигались мы без всяких приключений. К ночи, пройдя верст 60, мы наткнулись на юрту, куда и зашли погреться и дать передохнуть лошадям. В юрте сидели старик-бурят, подбрасывая кизяк в огонь, над которым висел большой чугунный котел с варившейся жидкостью желтого цвета. В юрте пахло дымом, но после проведенного целого дня на морозе и ветре - было тепло и уютно. В углу что-то копошилось, покрытое бараньими шкурами, и раздавался мощный храп, исходящий из нескольких здоровых глоток. Старик вытер полой своего тулупа деревянную ложку и зачерпнул ею котел. Это был так называемый "кирпичный чай", настоянный на кобыльем молоке с примесью бараньего жира. Я до того проголодался, что и не заметил его вопроса, было просто приятно проглотить что-то горячее. Кое-как разговорились. Узнав о приближении красных, старик с семьей уходил в монгольские степи. Но видимо их, кочевников, мало интересовало и трогало все происходящее вокруг.

Вся их жизнь была сосредоточена среди этих степей, уходящих в бесконечную даль, где всем хватает места жить. Немного отдохнув, мы тронулись дальше в путь. Наконец, когда солнце поднялось уже высоко, на горизонте показались черные точки Даурских казарм, а через каких-нибудь два часа мы делились за обедом впечатлениями в своей отрядной семье.

Дальнейшие события быстро развернулись на протяжении нескольких дней, и все было уже закончено к 16 ноября. Отступление не носило беспорядочного характера, наоборот, части отходили в боевом порядке, отходя рубеж за рубежом после кровопролитных упорных боев. Самое сильное сопротивление было оказано красным у станции Даурия, которая была превращена в подобие фронта.

На разведку приходилось летать по несколько раз в день, но в данный момент авиация уже не приносила никакой пользы.

Как я уже говорил, мы с полковником Качуриным должны были лететь на нашем аппарате, специально приспособленном для больших перелетов, в Японию, в Токио, где за зиму должны были сделать нужный ремонт. В силу этого мы оставались здесь на месте в ожидании дальнейших приказаний. Поэтому 14 ноября полковник Качурин, видя, что наступают последние часы белогвардейцев в Забайкалье и наше присутствие является здесь все равно бесполезно, спросил разрешения в штабе армии отправиться в перелет. Штаб почему-то отсрочил наше отбытие еще на два дня. На этот раз, к сожалению, это было сделано несвоевременно, а несколько позже, чем того требовала обстановка и наш могучий "Сальмсон" N 4478, со славой прослуживший всю Забайкальскую эпопею, подвергся сожжению.

Сибирская армия к 16 ноября 1920 г. находилась в эшелоне на станции Мациевская. Почти все части армии были сосредоточены в районе Даурии, где происходили все время ожесточенные бои. Около станции Мациевской непосредственно в поле стояли три наших последних аппарата. В трех верстах от станции находилась деревня того же названия, где были расквартированы Уфимская кавалерийская дивизия и Забайкальский казачий полк.

Около пяти часов утра, внезапным натиском сбив наше сторожевое охранение, красные ворвались на станцию. В темноте завязался огневой бой. Первоначально нам пришлось отойти от станции и, выждав, когда наши забайкальцы примчались из деревни по тревоге, мы перешли в контратаку и выбили красных со станции. Но было уже поздно - красные, отходя, подожгли наши аппараты.

В тот день к полудню начался общий отход нашей армии к станции Манчжурия. Итак, все было кончено...

Ночью маленький поселок Манчжурия представлял своим внешним видом не совсем обычное зрелище. Посреди бесчисленных костров сновали люди, лошади, орудия и повозки. Припомнилась старая картина ночлега по сибирским таежным дорогам нашей армии во время каппелевского похода. Но сейчас "каппелевские орлы" сдавали свое оружие китайским властям, оружие, которое они со славой и гордостью носили почти в продолжение трех лет всего Белого движения на Волге и в Сибири...


* * *

Я, как генерал-квартирмейстер штаба армии и как начальник походного штаба непосредственно руководивший соединенными операциями корпусов в период с 4-го июня по июль сего года, считаю своим нравственным долгом отметить и подчеркнуть ту незаменимую пользу, которую принесла всему делу ответственная, самоотверженная и безотказная работа 2-го авиационного отряда.

Вся предпринятая нами операция была построена исключительно на одновременном концентрированном наступлении трех корпусов с разных фронтов к одной конечной линии - и потому требовала самого точного поддержания связи корпусов между собой и со штабом армии. Наиболее важные, рискованные и ответственные задачи по установлению связи постоянно выполнялись командиром отряда войсковым старшиной Качуриным со своим летчиком-наблюдателем ротмистром Зиновьевым. Особенно изумительным и самоотверженным полетом в таком роде надо признать полет войскового старшины Качурина 23 июня сего года, когда он со своим летчиком-наблюдателем ротмистром Зиновьевым, получив задание во что бы то ни стало настигнуть двигавшуюся на реку Шилку колонну 3-го корпуса и передать ей ориентировку и весьма важное приказание - блестяще выполняют это задание, несмотря на отвратительную и опасную для полетов погоду и весьма пересеченную местность, на которой отыскать колонну было чрезвычайно трудно. Подвиг этот, безусловно, исключительный и достойный искреннего восхищения, достаточно ясно обрисован в свидетельском показании начальника Омской дивизии генерал-майора Смолина. Я же с оперативной точки зрения должен отметить, что установление связи с 3-м корпусом имело для всей операции огромную оперативную ценность, позволив нам своевременно и достаточными силами занять весь район вверх по реке Шилке до Усть-Кары включительно и создать здесь, соответственно с этим, к моменту заключения перемирия выгодное исходное положение.

Кроме целого ряда полетов для установления связи, войсковой старшина Качурин с летчиком-наблюдателем Зиновьевым совершили много вылетов разведывательного и боевого характера. Полеты эти отличались от полетов других авиаторов своей исключительной смелостью, отвагой, энергией и сопровождались неизменным успехом, принесли армии несомненную пользу и весьма способствовали быстрому и удачному для нас развитию нашей операции. Целый ряд смелых боевых разведок, произведенных войсковым старшиной Качуриным и наблюдателем ротмистром Зиновьевым, дал корпусам и штабу армии весьма ценные и верные сведения о группировке и передвижениях противника. Бомбометание и сбрасывание наших воззваний над расположением красных также приносили нам существенную пользу, вселяя в ряды красных панику и усиливая среди них смятение и разложение, что затем было подтверждено разведывательными данными.

В краткой реляции нельзя подробно перечислить всех полетов войскового старшины Качурина и летчика-наблюдателя ротмистра Зиновьева, но их неизменная доблесть, неутомимая энергия и исключительно честное отношение к своему опасному и ответственному делу уже достаточно полно и справедливо отмечены приказом по 2-му корпусу от 10 июля сего года за N 56 и свидетельскими показаниями начальника штаба 2-го корпуса Генерального штаба генерал-майора Касаткина и начальника Омской стрелковой дивизии генерал-майора Смолина и комкора 3 Молчанова.

Со своей стороны считаю не только достойным, но даже совершенно необходимым ходатайствовать о награждении войскового старшины Качурина и его летчика-наблюдателя ротмистра Зиновьева орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени; если же по условиям настоящего времени это не будет признано возможным, то - высшей военной наградой, которая бы отметила среди летчиков этих двух достойнейших представителей авиации и тем воздать им должное за понесенные труды, проявленную отвагу и мужество и за принесенную ими незаменимую пользу их подвигами общему делу.


Чита, июль 1920 г.
Главный квартирмейстер штаба Дальневосточной армии
Генерального штаба генерал-майор Пучков.
Верно: полковник Сечеров.



Свидетельское показание о подвиге летчика войскового старшины Качурина и летчика-наблюдателя ротмистра Зиновьева

Настоящим свидетельствую, что командир авиаотряда-2 войсковой старшина Качурин и летчик-наблюдатель ротмистр Зиновьев в период операции с 3-го июня по 10-е июля сего года к югу от реки Шилка своими смелыми, частыми и продолжительными полетами оказали нам в этой операции незаменимую и чрезвычайно важную помощь своевременной доставкой директив высшего командования, поддержанием связи войск с тылом, особенно в тех случаях, когда всякие иные средства связи являлись недействительными и весьма ценными разведывательными сведениями относительно сил и группировки противника.

К 23 июня части 1-го, 2-го и 3-го корпусов, работавшие против красных в районе станиц Богдат - Аргунская, почти неделю не имея связи ни с тылом, ни с командованием, преследовали красных в исключительно трудных условиях по пересеченной, покрытой тайгой местности. Банды красных окружали наши части со всех сторон, нападая на наши мелкие тыловые отряды, поэтому много постов летучей почты погибло, связи же установить долго не удавалось. Вследствие дождливой и бурной погоды, в указанную неделю не представлялось возможным также установить и воздушную связь.

Пренебрегая бурей, дождем, туманами, отсутствием удобных для спуска мест (болота и тайга), опасностью спуска в расположение красных, которым известны наши опознавательные знаки, 23 июня войсковой старшина Качурин совершил полет и нашел Омскую дивизию на болотистой прогалине среди тайги на полпути между поселком Хомяки и станицей Богдат. Воспользовавшись коротким просветом в тумане, войсковой старшина Качурин со своим летчиком-наблюдателем ротмистром Зиновьевым спустились в расположение дивизии с директивами от Командарма для Комкора-3.

В указанной обстановке исключительной трудности, с плохо работавшим мотором, большой опасностью для жизни от противника, погоды и неисправного мотора, войсковой старшина Качурин и ротмистр Зиновьев восстановили связь войск с командармом, выяснили расположение наших и неприятельских войск в районе Нерчинский Завод - Богдат - Аргунская, на основании чего были приняты меры, повлиявшие на последующий успех операции с выходом на реку Шилка у станции Лончаково.


Начальник Омской стрелковой дивизии, генерал-майор Смолин.
N 1503 14 июля 1920 г.
Верно: штаб-офицер для поручений по авиации
Генерального штаба, полковник Сечеров.



   

© 2006 г. ПОБЕДА.RU

При использовании материалов сайта ссылка (в Интернете - гиперссылка) на сайт ПОБЕДА.RU обязательна.

 

 Наверх !  Яндекс цитирования
 Риза . Патриотическая  книга